ирон поет

24 октября 1938 года родился Венедикт Васильевич Ерофеев. В маленьком железнодорожном посёлке, за Полярным кругом – в краю северного сияния и долгой полярной ночи. Северным происхождением объяснял он свою любовь к норвежским композиторам Григу, Яну Сибелиусу и к литераторам Гамсуну, Ибсену, Бьёрнсону, о которых в начале 60-х написал несколько статей, отвергнутых редакторами как ужасающие в методологическом отношении.

Я сирота из Сибири эта характеристика самого себя в поэме, суть лейтмотив всего творчества Венедикта Ерофеева это вечное одиночество, неприкаянность. Даже собеседники в его бессмертной поэме, среди которых узнают себя друзья Ерофеева, лишь попутчики, случайные люди, с которыми просто приятно поболтать. Сиротой себя Веня так лихо назвал потому, что почти всё детство провел в детдоме, когда отца посадили за распространение антисоветской пропаганды, а мать, которая не могла одна содержать шестерых детей, была вынуждена отдать их всех в детский дом и уехать на заработки.

Вот папенька гулял-гулял, гулял-гулял и догулялся до того, что на него сделали донос. И папеньку в 38-м году, когда я родился, только и видели. И действительно, папеньку мы увидели только в 54-м. Естественно, по 58-й статье. Припомнили ему, что он по пьянке хулил советскую власть, ударяя кулаком об стол.

И о детском доме: Ни одного светлого воспоминания. Сплошное мордобитие и культ физической силы. Ничего больше. И о своем положении в жестокой детской иерархии: Можно было найти и занять вот эту маленькую и очень удобную позицию наблюдателя. И я ее занял. Может быть, эта позиция и не вполне высока, но плевать на высокость.

К восьмому классу мать забирает детей из детдома. В итоге Венедикт оканчивает школу с золотой медалью.
Я учился в 10-м К и единственный из всех десятых классов получил золотую медаль. У нас были дьявольски требовательные учителя. Я таких учителей не встречал более, а тем более на Кольском полуострове. Их, видно, силком туда загнали, а они говорили, что по зову сердца. Мы понимали, что такое зов сердца. Лучшие выпускники Ленинградского университета приехали нас учить на Кольском полуострове. Они из нас выжимали всё, что возможно. Такой требовательности я не видел ни в одной школе потом. Возможно, эти загнанные в глухую промёрзлую глушь выпускники Ленинградского университета и пробудили в маленьком мечтательном Вене дар слова; возможно, они и дали толчок его поиску длиной в жизнь поиску себя, Истины, Бога…
И вот он выезжает за Полярный круг: Кроме зэков у нас там, ничего не водилось А тут увидел я корову и разомлел. Увидел высокую сосну и обомлел всем сердцем насколько же мрачно было в месте, взрастившем Ерофеева?!
И, само-собой, главный ВУЗ страны только рад был принять такого чудесного абитуриента к себе под крыло. Учись, Веня, вот тебе комната в общежитии, вот тебе все знания мира в нашей библиотеке! Вся Москва у твоих ног. Литературоведы говорят о поэме Москва-Петушки, что всё действие отсылка к Божественной комедии Данте, где герой из Ада, через Чистилище идет в Рай к своей любимой. Москва похмельный, ужасающий ад, где нашего героя гоняют, шпыняют и никому-то он здесь не нужен. И он, через это чистилище, все эти станции идет в Рай, в Петушки, где не оцветает сирень, к своей Беатричче с косой до попы.
Веня отвергает разостланную перед ним Москву.
И вот я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да На каждую ступеньку лестницы по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть выкованным из чистой стали с головы до ног. А я не такой и это тоже лейтмотив всей его жизни Я не такой. Наш герой не признаёт компромиссов. Никаких сделок с совестью? Или просто лень? Или извечное наше разгильдяйство? Веня будто хотел показать всем, что он способен поступить, взять эту вершину, но долго засиживаться там за зубрёжкой и прочей скукотой ниже его достоинства.
Эта неспособность найти общий язык с коллективом выльется в его поэме в знаменитый его диалог о естественных нуждах.
Нет, ребята, вы меня неправильно поняли
Нет, мы тебя правильно поняли
Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с постели, сказать во всеуслышание: ну, ребята, я ать пошел! или ну, ребята, я ать пошел! не могу же я так
Да почему же ты не можешь! Мы можем, а ты не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты, как лилея!..
Да нет же Как бы это вам объяснить
Нам нечего объяснять Нам всё ясно.
Да вы послушайте Поймите же В этом мире есть вещи
Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет
И я никак не мог их ни в чём убедить. Они своими угрюмыми взглядами пронзали мне душу.

Забавно, что когда американцы переводили этот момент с ать и ать, и ещё один – с многоточиями, когда: Гляньте-ка, Ерофеев опять ходит как по, то думали, что это подлая советская цензура обрезала неугодные слова и очень сокрушались, тогда как всё это был просто каламбур, а ни какая не цензура. И за главу Серп и молот-Карачарово, о которой наш автор предупреждает в предисловии, тоже очень переживали, спрашивали у родственников: Есть ли эта глава из первого издания и зачем автор её удалил, под таким нелепым предлогом?. Не поняли они широкой русской души.

Итак, нашего героя отчисляют, как говорит он сам: за то, что повздорил с заведующим военной кафедрой.

Я этому майору, который, когда мы стояли более или менее навытяжку, ходил и распинался, что выправка в человеке это самое главное, сказал: Это фраза Германа Геринга: Самое главное в человеке это выправка. И, между прочим, в 46-м году его повесили – ну что тут скажешь? – горе от ума!

Итак, после полутора лет учебы в МГУ, начинается трудовой путь Вени. Без прописки, без учёта (это ему потом аукнется, система ничего не забывает, всякий факт, занесенный в её картотеку, выстреливает потом, пусть и гнил он в архивах десятки лет) он меняет профессии и города. Изъездив вдоль и поперёк всю необъятную страну от Заполярья до Узбекистана, от Литвы до Камчатки. Самой продолжительной его деятельностью (почти десять лет), той, что он увековечил в своей поэме, оказалась служба в системе связи: монтажник кабельных линий.

По легенде, самим появлением поэмы мир должен быть обязан крутому нраву начальника кабельных работ. Опасаясь, что Ерофеев уйдёт в запой, начальник не отпускал его на выходные в Петушки, и Венедикту приходилось совершать желанное путешествие только на бумаге.
Ко мне приходили товарищи с водкой, и застав меня за таким глупым занятием, как написание поэмы звали пить с ними. Я стоически отказывался. Очевидно, что в поэме Ерофеев пишет не о Гёте, который сам не пил, но спаивал своих героев, а о себе:
Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите хоть Фауста: кто там не пьет? Все пьют. Фауст пьет и молодеет, Зибель пьет и лезет на Фауста, Мефистофель только и делает, что пьет и угощает буршей и поет им блоху. Вы спросите: для чего это нужно было тайному советнику Гёте. Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? Потому что есть свидетельство он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? Он остался жить, но как бы покончил с собой. И был вполне удовлетворен Вот так же он и пил, как стрелялся, ваш тайный советник. Мефистофель выпьет, а ему хорошо, старому псу. Фауст добавит а он, старый хрен, уже лыка не вяжет бессмертной поэмой мир обязан начальнику кабельных работ и Вениному алкоголизму, нашедшему выход в литературе.

Но это позже, а пока Венедикт Васильевич неумолимо мужает, меняя места работы. И периодически делает попытки продолжить образование:

Я бы так и исцвел на Украине в 59-м году, если бы мне один подвыпивший приятель не предложил: вот перед тобой глобус, ты его раскрути, Ерофеев, зажмурь глаза, раскрути и ткни пальцем. Я его взял, я его раскрутил, я зажмурил глаза и ткнул пальцем и попал в город Петушки. Это было в 59-м году. Потом я посмотрел, чего поблизости есть из высших учебных заведений, а поблизости из высших учебных заведений был Владимирский пединститут и там поэта принимают с распростертыми объятиями. И там наш поэт не может вести себя спокойно, все ему, буйнопомешанному, не сидится спокойно. Вокруг него, такого незаурядного и свободомыслящего образуется свой кружок.

Легенда гласит (да, опять легенда, но что поделать: такова личность нашего автора. Как все народные герои, чья биография передается из уст в уста, персона его обрастает мифами и легендами проворнее, чем хлеб с вареньем пчёлами), о том что, Венедикт наш сотоварищи выпивали в очередной раз и ему пришло в голову сфотографировать их всех, стоящих на коленях перед иконой, со свечками в руках. Потом Веня собственноручно отправил эту фотографию в деканат с подписью доброжелатель. Зачем ему это было надо? А Господь его разберет, сумасброда! От скуки ли, или просто хотел проверить, как работает система доносов в СССР. Система сработала отлично. Веню вмиг отчислили.

Вот этот декан филологического факультета мне в лицо заявил: Я очень сожалею, Ерофеев, что сейчас не прежние времена. Я бы с вами обратился гораздо более круто.

И снова наш герой неприкаян, снова он мотается по СССР, снова меняет места работы, снова что-то пишет себе в тетради. Но теперь ему есть куда возвращаться. Теперь у него есть сын. Во владимирском институте Ерофеев знакомится с Валентиной Симаковой ставшей в дальнейшем его первой женой. В 1966 году они расстаются, но Венедикт постоянно навещает малыша в доме Симаковых, в Мышлино.

А там, за Петушками, где сливаются небо и земля, и волчица воет на звезды, там совсем другое, но то же самое: там, в дымных хоромах распускается мой младенец, самый пухлый и самый кроткий из всех младенцев. Он знает букву ю и за это ждет от меня орехов. Кому из вас в три года была знакома буква ю? Никому; вы и теперь-то её толком не знаете. А вот он знает, и никакой за это награды не ждёт, кроме стакана орехов как бы ни был непутёв Веня, но он помнит, что это значит расти без отца. Хотя, может, от своего отца Василия, Венедикт не так уж и отличался. Просто, читая эти пропитанные нежностью строки о сыне, невольно хочется верить в самое лучшее, что есть в человеке.

И вот, на кабельных работах в Шереметьеве, в 1969 году Венедикт Васильевич пишет свою Бессмертную Поэму, посвящённую любимому первенцу Вадиму Тихонову. Не подумайте, что речь идёт о сыне! Нет, на самом деле Вадим Тихонов лучший друг Вени, просто приехал к тому в гости и был первым, кто услышал поэму Москва-Петушки.

Слава приходит к Венедикту Васильевичу внезапно. Да, его поэма печатается в самиздате, люди передают из рук в руки, перепечатывают, пересказывают, разбирают на цитаты, всюду наш поэт обласкан, напоен и накормлен, но однажды: Мне как-то сказал Муравьев году в 74-м: А ты знаешь, что, Ерофеев? Тебя издали в Израиле. Я решил, что это очередная его шуточка, и ничего в ответ не сказал. А потом узнал спустя ещё несколько месяцев, что, действительно, в Израиле издали!. Поэма покоряет западный мир, публикуется во всех странах НАТО, но в России официально издается лишь в 1988 году, в журнале (о, ирония!) Трезвость и культура со значительными купюрами (без мата). О Ерофееве теперь знает каждая собака, телевидение, газетчики, поклонники, все толкутся у него дома, все любят сироту из Сибири!

Но Ерофееву не пришлось насладиться обрушившейся славой сполна. Врачи диагностируют у него рак горла.

Не то пять минут, не то семь минут, не то целую вечность так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло, и умолял Бога моего не обижать меня глупо, наверное, искать в этих строках страшное пророчество автора, но людям, привыкшим искать во всем мистически связи, этот нюанс придется по душе. И ещё тоже из поэмы: А ректор Сорбонны, пока я думал про умное, тихо подкрался ко мне сзади, да как хряснет меня по шее: Дурак ты, говорит, а никакой не логос! Вон, кричит, вон Ерофеева из нашей Сорбонны! тем забавнее, что именно из Сорбонны нуждающемуся в онкологической помощи Ерофееву пришло письмо с приглашением лечиться. Но власти не выпустили больного.

Они копались, копались май, июнь, июль, август 86 года, снимали с моей трудовой книжки какие-то копии и, наконец, объявили, что в 1963-м году у меня был четырехмесячный перерыв в работе, поэтому выпускать меня во Францию нет никакой возможности ссылаться не маленький перерыв в работе двадцатитрехлетней давности, когда человек нуждается в онкологической помощи Я умру, но никогда не пойму этих скотов система ничего не забывает.

В 1987 году писатель крестился в католичество в единственном в то время действующем в Москве католическом храме св. Людовика Французского. Его крёстным отцом стал Владимир Муравьёв

11 мая 1990 года Венедикта Ерофеева не стало.

И если я когда-нибудь умру а я очень скоро умру, я знаю умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри, но не приняв, умру и Он меня спросит: хорошо ли тебе было ТАМ? Плохо ли тебе было? я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? И затмение души тоже? Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеётся в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только еще начинает тошнить. А я что я? Я много вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счёт и последовательность, я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует Почему же ты молчишь? спросит меня Господь, весь в синих молниях. Ну, что я Ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *